Киренский монастырь был ос­нован в 1663 году черным попом Ермогеном. Стоял монастырь при впадении р. Киренги в Лену, «на стрелке». К 1679 году он уже имел ограду, «церковь пресвятые и живоначальные Троицы да пре­дел святого и праведного Алек­сея человека Божия, да вверх в пределе служба Сретенье чудо­творные иконы пресвятые бого­родицы Владимирские». Было по­строено пять келий, «трапеза двойная, где строитель и братия хлеба едят», и келья больничная.

Мужской монастырь при впадении реки Киренги в Лену начал строиться в 1663 году по челобитной иеромонаха Гермогена (Впоследствии он был похоронен на территории монастыря: «за правым клиросом алексиевской церкви»).

Монастырь был частью комплекса, в который входили деревянные церкви: Аликсия, человека божьего и надвратная Никольская церковь. «Сооружение было трехэтажным. Главный колокол был лит в Иркутске и весом был 140 пудов 35 фунтов или 2255 килограмм. Монастырь единственный между городами Иркутск и Якутск на протяжении 3000 верст (или 3200 км.)».

В 1754 году «случилось наводнение великое, кое принесло разорение большое городу и монастырю». Монастырь был сильно разрушен. По преданию, в это наводнение было размыто монастырское кладбище, на котором был захоронен Е. Хабаров.

Монастырь восстановили один в один через 30 лет. Но место выбрали выше. Финансировал мероприятие купец Г. Пежемский.

В период Первой мировой войны монастырь стал приютом для осиротевших детей. В первые годы Советской власти помещение монастыря также использовали для детского дома. До 50-х годов Райпотребсоюз использовал здание для соляного склада.

В монастыре было всего 10–12 человек: настоятель-игумен, строитель, казначей, 3–5 церковно­служащих, 3–4 монаха. Игумен ведал духовными, строитель – хозяйственными делами.

Монастырь вел крупное в Илимском воеводстве сельское хозяйство, получал хлеба с дере­вень «по три тысячи по осьми сот пудов и больше».

Монастырь получал хлеб из двух источников: с собственной монастырской пашни, которую обрабатывали наемные рабочие и монастырские вкладчики, и от крестьян-половников (монастыр­ские крестьяне, которым мона­стырь, в первые годы, давал ло­шадь и ссуду, а крестьяне пла­тили хлебом).

Число вкладчиков и крестьян-половников превышало 200 душ мужского пола. Ежегодно к сель­скохозяйственным работам при­влекалось несколько десятков наемных рабочих, в страдное время – до 100–200 человек.

Монастырские деревни управ­лялись через посельских мона­хов (посельщиков). Они подчиня­лись отцу-строителю, который ру­ководил крестьянами-половника­ми, наемными рабочими и всеми вкладчиками.

Монастырь больше походил не на духовное заведение, а на мир­ское предприятие, так как вся деятельность его была посвяще­на не небесным, а земным де­лам: торгам, сделкам, займам, чистогану, найму и сыску.

Пастырское служение игумена меркло перед разносторонней деятельностью строителя, а ред­кое церковное пение, сопровож­даемое слабым колокольным зво­ном, тонуло в шуме производст­венной жизни монастыря — в скрипе телег, мычании коров, ржании коней, окриках рабочих и посельщиков.

Насколько большое место за­нимали сельскохозяйственные дела в управлении монастырем, видно из инструкции, выданной Иркут­ской духовной консисторией 23 января 1748 года Притчину, на­значенному строителем Киренского Троицкого монастыря. Эта инструкция состояла из 27 пунк­тов:

• «Принять все дела у монаха Корнила, переписать монастыр­ских крестьян и проверить их обязательства. Накрепко наблю­дать, чтобы всякие монастырские работы происходили в настоя­щую пору и работные люди ра­ботали неленостью и без ропта­ния, чтобы от трудов их явля­лись прибытки;
• на работу работников возбуж­дать и наряжать неослабно;
• для наблюдения за работами ездить по вотчинам;
• виновных наказывать: «оных шелепами, других сажением в цепи и железа»;
• смотреть за монастырскими мельницами;
• переписать монастырский скот;
• приход и расход денег и ценностей подтвердить записями;
• следить, чтобы ни кто не курил (не изготовлял вина;
•  в долг ни кому не давать;
• скот чистить, коней никуда на сторону не давать;
• беречься от пожарного случая;
• вести рыный промысел;
• учинить при монастыре училище;
• самому строителю «содержать мерность и от несвойственных и неумеренных поступок, а паче нетрезвенного пития весма блюстися»;
• дела, подлежащие тайности, не разглашать» и т.д.

 В этой инструкции наставления,  поучения практического свойства.  Отец-строитель должен был выполнять роль приказчика, бурмистра, доверенного.

Главная церковь монастыря – «во имя живоначальной Троицы» сгорела в 1757 году. На следую­щий год монастырь получил раз­решение на ее месте строить но­вую. С 1759 по 1761 год велось строительство монастыря заново рядом со старыми постройками.

 

По окончании строительства строитель Вениамин доносил:

«Моим всегдашним радением возвел вокруг монастыря новую тесаную ограду с башнями на всех четырех углах». На воротах «от южной стены» была построе­на надвратная церковь «во имя Алексия человека божия». У се­верной Стены начато строитель­ство еще одной церкви. Построе­на трапеза, келарская, хлебная поварня, погреба, казенная келья, братские кельи на 20 покоев, настоятельская келья «о двух партаментах».

За оградой построены «по­варня, где квасы варят», коло­дец, ближе к Лене — конный двор, три избы, четыре амбара, баня. Над Леной стояла часовня с написанным в ней изображени­ем креста-распятия.

На конном дворе жили вклад­чики и холостые работные люди. На устье Киренги имелось еще два монастырских двора и «скот­ский двор, где кормят коров». Тут же стояли две избы женатых вкладчиков.

По описи 1752 года монастырь владел шестью заимками, лежав­шими в пределах Киренской во­лости, и двумя заимками, нахо­дившимися в Иркутском уезде. Самой удаленной, в 600 верстах от монастыря, была Ангинская вотчина.

С момента своего основания монастырь всеми силами стре­мился расширить землевладение. Сначала бьло очищено от леса около самого монастыря не­сколько десятин земли. Далее, по сохранившимся в архивах до­кументам можно проследить, как, монастырь захватывает удоб­ные для сельского хозяйства земли.

При основании монастыря, в 1663 году, ему была передана на Лене-реке выше Кривой Луки «заимка, умершего прежнего па­шенных крестьян приказчика Василия Скоблевского и с полов­никами и со всеми угодьи, кото­рая деревня и пашенная земля в прошлом (1652 г.) дана была ему, за его Васильевы службы. А на той Васильевой заимке Скоб­левского, по мере и по смете, пахотной земли в поле восемь десятин, да сенных покосов по логам и около кустов и болот копен на полтораста (около 15 десятин), да скотинного выпуску по кочкам да болотам десятины на две. Пашню пахали половники по записям и по данным Василия Скоблевского (названо 5 чело­век)».

По отводной 1665 года монастырю стала принадлежать д. Кутимская. Эта деревня по реке Киренге в конце XVII века была последним русским поселением. Далее располагались дикйе мес­та, где кочевали тунгусы.

Затем монастырю передается «пометная», т е. покинутая, паш­ня Петрушки Киренского. «А двором на той заимке и всяким дворцовым строением посту­пился он, Петрушка, живочальной Троице за вклад». Здесь было пашенной земли в двух полях по 5 десятин, около 8 десятин сенокосов и выгон для скота. Зем­ли пашенного крестьянина Пет­рушки Киренского находились на четырех островах по реке Лене, несколько ниже устья реки Ки­ренги (названия островов Игу­менский, Монастырский сохрани­лись до наших дней). На правом берегу на месте однодворной де­ревни — заимка Петрушки, рас­положились монастырские скот­ный двор, поварня, овин с гум­ном и две житницы. «А пашут тое пашню на того монастыря наемные работные люди и вклад­чики».

На левой стороне реки Лены, против устья Киренги, против мо­настыря была еще одна монастырская деревня, в восьми дво­рах которой жили вкладчики. Вы­ше этой деревни, «прошедши утес-камень», на устье речки Телячихи, в новой монастырской слободе поселились 15 вкладчи­ков. Выше по той же речке нахо­дилось две монастырские мель­ницы, около них «на угорье» стояли изба мельника и три «амбаришка». Выше по Лене в деревне Андрюшки Чарошникова монастырь имел покосы, от кото­рых Чарошников «отступился» в пользу монастыря. Покосы были закреплены за монастырем доку­ментами – отводными – 1685 и 1695 годов.

Еще выше по Лене монастырю с 1671 года стала принадлежать деревня Хабарова, где жили стар­цы и вкладчики. Здесь были пашни и скотный двор с огоро­женным выгоном. Имелись мо­настырские покосы вверх по Киренге.

По полной описи хозяйства Ки­ренского Троицкого монастыря, составленной в 1762 году по тре­бованию илимского воеводы Шарыгина, у монастыря было 299 десятин пахотной земли и поко­сов на 13900 копен, три большие мельницы, кузница, кожевня. Вкладчиков и крестьян числилось 225 душ мужского пола.

Ведя значительное сельское хо­зяйство, монастырь широко экс­плуатировал крестьян-половников, монастырских вкладчиков и наем­ных рабочих. Крестьяне-половни­ки давали монастырю сравнительно скромный доход. Вкладчики были заняты преимущественно на разных хозяйственных и вспо­могательных работах, а также об­служивали скот. Зато почти все полевые работы, большинство хо­зяйственных и строительных ра­бот осуществлялись наемным трудом. Это видно из приведенного ниже примера.

В 1742 году израсходовано деньгами на оплату наемных рабочих 734 р. 95 к. Из них сроковым ра­бочим (т. е. нанимавшимся на работу на определенный срок) вы­плачено 184 руб 85 коп. В числе сроковых имелось 17 годовых со

средней оплатой 10 рублей в год, три постоянных летних и два зимних рабочих. Это – батраки. Другие работники нанимались на ко­роткий срок.

За сеноуборочные работы вы­плачено 231 руб. 75 коп., или по 3 коп. за копну. Можно сделать вывод, что монастырь наемной рабочей силой заготовил в этом году 8000 копен сена.

На жнитво и молотьбу хлеба израсходовано 50 руб. 38 коп. (по 3 коп. за овин).

Строительные работы, которые вела артель плотников в составе 20 человек, обошлась монасты­рю в 189 руб. 81 к.

Было много расходов, свиде­тельствующих о разнообразной хозяйственной деятельности мона­стыря. Казначей платил рабочим за выделку овчин и сыромяти, за толчение дуба (кора лиственницы, используемая для дубления кож), за шитье хомутов, за рубку и возку дров, рубку леса и просто за черную работу.

Не упущен расход на духовные нужды: 10 копеек священнику за молитву и священникам мона­стырским за славление – 20 ко­пеек.

На жнитве были заняты только женщины с поденной оплатой – 6 коп. в день. Поденные рабочие, кроме денежной платы, пользо­вались монастырской пищей. Бат­раки, помимо платы и пищи, обеспечивались пристанищем и неко­торой одеждой.

Монастырь никогда не регист­рировал своих соглашений с ра­бочими. Сохранилось только два документа, наиболее подробно освещающих условия найма. Это черновики соглашений монасты­ря с хлебопеком и годовым («строшным»).

Федор Еланцев 23 апреля 1740 года подрядился при казначее монахе Лаврентии «в строк на год до того же числа стряпать хлеб не на братию и петчи хлеб на монахов, и на бельцов, и на ра­ботных людей. А жить ему всяким добром, не пить и не бражни­чать, по-пустому не гулять и ке­ларского старца во всем слу­шать. А за работу решено ему деньгами 10 рублей, холсту 6 ар­шин, чарки (обувь), аршин сукна, рукавицы с варегами, а наперед дано ему денег два рубля». Возможно, что это соглашение не вступило в силу, так как чер­новик перечеркнут.

Другое соглашение от 2 нояб­ря 1744 года. Иван Грудина на­нялся «в строк годовой» за 12 рублей. «А робить ему всякая черновая деревенская работа, а жить ему в монастыре или на заимке, посельщиков и нарядников слушать. А наперед дано 2 рубля».

Пожизненными работниками монастыря, почти на положении батраков, были вкладчики. Вкладчик – это лицо, внесшее в мона­стырскую казну вклад в размере 20 рублей. За это приобретал право быть записанным после смерти в поминальную книгу, и духовные пастыри обязывались за труды и вклад «погребать с цер­ковным пением».

В 1745 году при второй реви­зии монастыря были взяты пока­зания от всех вкладчиков о прош­лом социальном состоянии. Опрошено 10 вкладчиков. Все они бы­ли из северных уездов Руси, в основном в возрасте 30–35 лет и представляли рабочую силу мо­настырских заимок. Почти все были из гулящих людей. Эти гуля­щие люди, прежде чем остано­вить свой бег на монастырской заимке, испробовали на просто­рах Сибири самые разнообраз­ные занятия: кто батрачил у по­па, кто на Байкал-озере вел рыбный промысел, кто скитался «ни­щенским образом», кто трудил­ся на слюдяном промысле, кто просто «питался работой» или строил корабли для Беринга, ку­да был взят силой. Были и та­кие, что ходили «для торгу на Камчатку и на Тунгуску-реку». Различными путями судьба под­вела этот разнородный, работя­щий и предприимчивый люд к положению монастырского вкладчика.

Среди вкладчиков монастыря был и знаменитый землепроходец Ярофей Павлович Хабаров. Как известно, с именем Хабарова связано начало земледелия на Лене. После похода в Даурию и при­соединения амурских земель к русскому государству за то, что Хабаров «кровь свою проливал и раны терпел» и «четыре земли привел под государеву руку», за заслуги перед русским государ­ством в открытии и присоедине­нии новых земель получил на­граду и чин боярский, был на­значен управителем своих посе­лений на Лене.

В делах Киренского Троицкого монастыря сохранились докумен­ты, рассказывающие о последних годах жизни Хабарова и о том, с каким искусством церковники, используя религиозные чувства Хабарова, усилившиеся к концу его жизни, постепенно овладева­ли имуществом и землями Ярофея Хабарова.

 «Се аз, илимского острогу сын боярский Ярофей Павлов сын Хабаров, дал есми сию прикладную память на великой реке Лене в Усть-Киренгской Троецкой мона­стырь...», – так начиналась пер­вая отводная, помеченная 11 но­ября 1665 года, к которой «Ярафийко Хабаров руку приложил», и так будут начинаться последую­щие документы, в силу которых монастырь становился владель­цем имений Хабарова.

По первой «прикладной памя­ти» Хабаров «приложил» монас­тырю Панфиловскую мельницу «против Усть-Киренгского Ни­кольского погоста за Леною-ре­кою на речке Тихтилячихе». Мельница стоила 1000 рублей, а Ха­баров взял с монастыря только 100 рублей и пять «вкладных». Правда, Ярофею удалось выгово­рить еще два условия: «на той мельнице молоть по смерть мою запас с своей пахоты... безде­нежно. А меня, Ярофея, поми­нать вечным поминанием, по смерть мою записать в литию и в синодик».

Монастырь вступал во владения мельницей в том же году «с Николина дня вещнего». Доку­мент заканчивался заверением Хабарова: «А мне, Ярофею, после сроку (Николина дня) до той мельницы, опроче своего мо- лотья, дела нет ни детям моим, ни внукам, ни племянникам, ни роду моему, ни племени».

Через полтора года наступила очередь Хабаровской заимки. 25 июня 1667 года Хабаров дал «па­мять» старцам монастыря «з бра­тьею»: «в нынешнем году поезжаю я, Ярофей, с Усть-Киренги к Москве великих государей за казною. А остается у меня, Яро­фея, на Усть-Киренге-реке преж­няя моя распаханная земля и половников моих роспашь на Киренском лугу – Байдоновская и Русковская заимки и мое поставление – двор и хоромы и вся­кое строение и сенные покосы и рыбные ловли». В «памяти» ука­зывались границы владений. «И буди мне, Ярофею, судом божи­им смерть случитца, им, стар­цам и всей братии, тою мою за­имкою... владеть и душу мою Ярофееву и жены моей Василисы и родителей моих поминать, опричь посеянного хлеба и мед­ной посуды и железного заводу (имеются в виду все железные изделия), скота, лошадей и ко­ров».

Старцы обещали Хабарову за его заимку «постричь у себя в монастыре пять человек нищих, убогих людей... Да с той же за­имки давать по вся годы стари­цам на корм по пятидесят пуд ржаной муки».

Такова была «память» Хабарова. А у сей памяти сидели торговые люди... (идет перечень тех лиц).

Смерть Хабарова вводила мо­настырь во владения его заимкой. 9 февраля 1671 года монахи Тро­ицкого монастыря писали Иркут­скому воеводе, что заимку Хаба­ров завещал монастырю. «А ны­не он, Ярафей, умер» и, следо­вательно, нужно его заимку пе­редать новому владельцу. Воево­да исполнил желание монахов.

Имеются в архивных делах мо­настыря поступления и от дру­гих лиц: на Кутолакскую мель­ницу, на Фокинскую землю па­шенного крестьянина Фочки Тригорьева, лежавшую «против Крас­ного щелия», на Макаровскую заимку.

Таков облик захолустного мона­стырского хозяйства. Отцы и мо­нахи сумели ловко связать раз­ные способы эксплуатации челове­ка в сложный и крепкий узел. Они умножали доходы монасты­ря, используя средневековые при­емы обогащения в виде даров и вкладных, поступавших от верую­щих людей, и крепостное зака­баление половников и вкладчи­ков, и кулацкую эксплуатацию батраков.

С 1762 года для монастырей России, в том числе и Киренского Троицкого, наступают черные дни. Император Петр III издает в этом году указы от 16 февраля и 21 марта, на основании кото­рых с монастырских крестьян ве­лено взимать подушные деньги в пользу государства, отменив все обязанности крестьян по от­ношению к монастырям.

Иркутская канцелярия направ­ляет 19 июня 1762 года в Илимск курьера с указом Сената об уп­разднении монастырских вотчин. Император Петр III был уже свергнут, а илимская воеводская канцелярия только еще готови­лась выполнить его указ. В Киренский Троицкий монастырь 26 июля выехал илимский воевода Шарыгин. Он со своей свитой проделал в монастыре большую работу: были сняты копии со всех документов, на основании кото­рых монастырь владел землями (сохранилось 35 документов).

Пока воевода находился в Киренске, императрица Екатерина II отменила указы Петра III о се­куляризации (отобрании) монастырских вотчин. Все отнятые имения возвращались монастырям и церквям. Новая императрица угодливо выполняла пожелания церковни­ков, а крестьяне снова попадали в кабалу к монастырям.

Но жизнь быстро заставила им­ператрицу вернуться к указу Пет­ра III. 21 мая 1763 года она уста­навливает «особливую колле­гию духовных имений», а 29 февраля 1764 года издает указ о пе­редаче всех вотчин церковников в коллегию экономии.

Илимский воевода снова выез­жает в монастырские вотчины и производит описание имущества и земель, подлежащих передаче крестьянам. В Киренский Троиц­кий монастырь он отправился в апреле 1765 года. С ним выехали для обмера монастырских земель и для отвода крестьянам навигацкие ученики Иван Михалев и Иван Лосев. Навигацкие учени­ки намерили 502 с половиной де­сятины пахатной и почти 382 де­сятины сенокосной земли и от­межевали ее 37 крестьянским дворам, придерживаясь надела в 15 десятин пашни и 15 десятин се­нокоса на двор. Землю получали и вкладчики, кроме тех, кто был в монастыре на услужении, так­же престарелых и больных, ко­торые не могли сами обрабаты­вать землю. Так монастырь ли­шился земель.

Для описи хозяйственного иму­щества, связанного с развитием и ведением сельского хозяйства (скот, хлеб, инвентарь) в Кирен­ский монастырь был послан из Иркутска прапорщик Павлуцкий, а продажу этого имущества осуществлял прапорщик илимской команды Хабаров (однофамилец, может быть и родственник Ярофея Хабарова).

Хабаров приехал в Киренск 19 июля 1765 года и стал прини­мать скот по описи Павлуцкого. Но оказалось, что вместо 750 го­лов крупного рогатого скота ос­талось только 406 голов. Все ов­цы – 86 голов, записанные в описи, неизвестно куда исчезли. О качестве скота Хабаров заме­тил: «Скот весьма сух и едва на продажу способен, да к тому и мелок. А большого доброродного скота не имеется».

По поводу нехватки скота мо­настырь дал справку, что с 22 марта 1764 года по 1 августа 1765 года продано 192 скотины за 351 руб. 95 коп., 130 овец и ба­ранов за 35 руб. 50 коп. и 11 свиней за 6 руб. 20 коп.

Кроме того, на еду забито 120 голов крупного рогатого скота, 158 баранов и овец, 43 свиньи. Мясо пошло на питание вкладчиков и работных людей. Далее перечис­ляется, что «пало от воли божьей, от недостатка сена – 96 го­лов, черным зверем съедено – 36 голов, зеленой травой (омегом) объелось 55 голов».

Вряд ли в этих показаниях была правда.

За проданный скот монастырь отдал Хабарову 403 руб. 65 коп Оставшийся скот Хабаров про­дал крестьянам по средней цене за голову 83 коп. Коровы им продавались по 1 руб. 20 коп. – 1 руб. 70 коп., быки – по 1 руб 85 коп. – 2 руб., молодняк пс 20–50 копеек за голову. Даже по ценам того времени скот продавался очень дешево. Казне важно было продать скот быстро, и поэтому при такой массовой продаже было получено в 3—5 раз меньше действительной стоимости скота.

Для местного населения продажа монастырского добра оказалась неожиданным подарком крестьяне купили 201 голову, вдовы – 21, подьячие и канцеля­ристы – 17, духовенство – 79, по­садские и разночинцы – 65.

Одновременно Хабаров про­дал 59 монастырских лошадей за 171 руб. 50 коп., т. е. в сред­нем по 2 руб. 92 коп. за лошадь. Действительные цены были тог­да в пять раз выше.

Хабаров забрал в казну свы­ше 12 тысяч пудов хлеба и уро­жай с 551 десятины, посеянной в 1764 году озимой ржи. Отобран­ный у монастыря хлеб пошел главным образом на выдачу ссуд местным крестьянам: уже сразу после ликвидации монастырско­го землевладения 46 илимских крестьян попросили взаймы око­ло 1500 пудов хлеба.

После секуляризации монастырских вотчин Киренскому Троиц­кому монастырю, отнесенному к 3 классу, синодом был утвержден в 1764 году штат служителей в 12 человек с годовым окладом в 284 рубля (игумен получал 150 рублей, остальные – от 8 до 22 рублей в год).

После ликвидации вотчин монастырь никогда не имел того эко­номического значения, какого он достиг в конце XVII–начале XVIII веков. В новых условиях монас­тырь мог накапливать богатства, но уже не в форме поместий, мог эксплуатировать население через их религиозные чувства, мог заниматься предпринимательством, но уже не как феодаль­ный землевладелец.

В 1931 году сгорела последняя церковь Киренского Троицкого монастыря, которая в докумен­тах числилась как «надвратная церковь Николая Чудотворца». Она находилась на месте теперешних качелей в го­родском саду, Старожилы горо­да помнят, что эта церковь была срублена топором, без единого гвоздя. Она почернела от времени, и в ветреную погоду раска­чивалась и скрипела. В застрехах церкви гнездилось много птиц.

Этот памятник архитектуры Ки­ренского монастыря остался только на фотографиях,  да картинах.

К настоящему времени от Троицкой церкви сохранился лишь фрагмент первого этажа  храмовой части. В 1974 году в здании монастыря разместили ретрансляционную станцию «Орбита».

Адрес расположения: пер. Садовый, 12.